Танец с драконами - Страница 2


К оглавлению

2

Доступ к книге ограничен фрагменом по требованию правообладателя.

«Плоть ребёнка, — подумал он, вспоминая Желвака. — Человеческое мясо».

Неужели он пал так низко, что его уже тянет на человечину? Он почти наяву услышал рык Хаггона:

— Человек может есть мясо зверей, и звери — мясо человека, но если человек ест человеческое мясо — это мерзость.

«Мерзость». Это было любимое слово Хаггона. «Мерзость, мерзость, мерзость». Есть человеческое мясо — мерзость, спариваться в теле волка с волчицей — мерзость, но завладеть телом другого человека — наихудшая мерзость из всех.

«Хаггон был слабаком, он боялся собственной силы. Он умер в слезах в одиночестве, когда я отнял у него вторую жизнь, — Варамир сам сожрал его сердце. — Он научил меня многому, и последним, что я узнал у него, был вкус человеческой плоти».

В тот раз, однако, он был в теле волка. Сам он никогда не пробовал человеческое мясо. Но был не против чтобы его стая попировала. Волки были такими же доходягами, как он сам, исхудалыми, замёрзшими, голодными. И эта добыча…

«…Двое мужчин и женщина с ребёнком на руках, бежавшие от поражения в битве навстречу смерти. Они бы всё равно скоро погибли — от холода или от голода. Такая смерть была лучше, быстрее. Милосерднее».

— Милосерднее, — последнее слово он произнес вслух. Его глотку будто ободрало изнутри, но было приятно услышать человеческий голос, даже свой собственный. Пахло плесенью и сыростью, земля была холодной и твердой, очаг больше дымил, чем согревал. Едва не обжигаясь, Варамир подполз почти вплотную к самому пламени, время от времени кашляя и вздрагивая. В боку пульсировала боль от открывшейся раны. Кровь засохла твердой коричневой коркой, пропитав штаны до самых колен.

Репейница предупреждала его, что это может случиться.

— Я постаралась заштопать её, как смогла, — сказала она. — Но ты должен отдыхать и позволить ране зажить, иначе она вскроется снова.

Репейница была последней из его спутников — копьеносица, крепкая, как старый корень, морщинистая, с бородавками на обветренном лице. Остальные покинули их по дороге. Один за другим, они отставали или уходили вперёд, к своим старым деревням, к Молочной реке, к Суровому дому или навстречу одинокой смерти в лесу. Варамир не знал точно, да ему было всё равно.

«Надо было переселиться в одного из них, когда была возможность. Или в одного из близнецов, или в здоровяка со шрамом на лице, или в рыжего юнца».

Однако он боялся: кто-то из окружающих мог понять, что происходит. Тогда они накинулись бы на него и убили. Кроме того, его неотступно преследовали слова Хаггона, и, таким образом, этот свой шанс он упустил.

После битвы у него были тысячи спутников, и они пробирались через лес — замёрзшие, напуганные, спасающиеся от обрушившейся на них у Стены резни. Некоторые говорили о том, чтобы вернуться к своим покинутым жилищам, другие о том, чтобы предпринять вторую атаку на ворота, но большинство понятия не имело, куда идти и что делать. Они бежали от ворон в черных плащах и рыцарей в серой стали, но сейчас их преследовали куда более безжалостные враги. С каждым днем на лесных тропах оставались новые и новые трупы. Некоторые умерли от голода, некоторые от холода, прочие от болезней. Других убили те, кто называл себя их братьями по оружию, когда они все вместе выступили на юг с Мансом Налётчиком, Королем-за-стеной.

— Манс пал, — отчаянно рассказывали друг другу выжившие. — Манса взяли в плен. Манса убили.

— Харма мертва, Манса взяли в плен, остальные разбежались и бросили нас, — заявила ему Репейница, зашивая его рану. — Тормунд, Плакальщик, Шестишкурый — все они храбрые воины. Где они теперь?

«Она меня не узнала, — догадался тогда Варамир, — да и с какой стати должна узнать?». Без своих зверей он не выглядел великим человеком. «Я был Варамиром Шестишкурым, что делил хлеб с Мансом Налетчиком». Он стал называть себя Варамиром, когда ему было десять. «Имя, достойное лорда, достойное песен, великое имя, внушающее страх». Однако он бежал от ворон, как испуганный заяц. Грозный лорд Варамир перетрусил, но он бы не вынес позора, узнай его копьеносица, поэтому ей он представился Хаггоном. Потом он сам удивлялся, отчего из всех возможных имен ему на ум пришло именно это имя. «Я сожрал его сердце и выпил его кровь, и он всё ещё преследует меня».

В один из дней их долгого бегства из леса прискакал всадник на тощей белой лошади и прокричал, что все они должны направляться к реке Молочной, что Плакальщик собирает воинов, чтобы пересечь Мост черепов и захватить Сумеречную Башню. Многие последовали за ним, но ещё больше осталось. Позже угрюмый воин в мехах и янтаре, переходя от костра к костру, убеждал всех выживших идти на север и спасаться в долине теннов. С чего он решил, что там они будут в безопасности, когда сами тенны сбежали из этого места — Варамир так и не понял, но за воином последовали сотни людей. Ещё сотни ушли с лесной ведьмой, у которой было видение о флоте кораблей, который приплывет, чтобы увезти вольный народ на юг.

— Мы должны идти к морю, — кричала Матушка Кротиха, и её приверженцы повернули на восток.

Будь у него силы, Варамир и сам бы к ним присоединился. Однако море было серым, холодным и очень далёким, и он знал, что не доживет, чтобы его увидеть. Он уже девять раз умирал, но на этот раз он умрёт по-настоящему. «Беличий плащ, — вспомнил он, — он зарезал меня из-за беличьего плаща».

Его владелица была мертва, её затылок был разбит в кровавую кашу вперемешку с кусочками костей, но её плащ выглядел плотным и теплым. Шёл снег, а Варамир потерял свой собственный плащ у Стены. Его спальные шкуры и шерстяное белье, сапоги из овчины и рукавицы с меховой подкладкой, запас меда и прочих съестных припасов, пряди волос, взятые у женщин, с которыми спал, даже золотые наручи, которые ему подарил Манс — всё было потеряно и брошено.

Доступ к книге ограничен фрагменом по требованию правообладателя.

2